Касс подняла на него глаза как раз, когда он возник в проеме больших, застекленных до полу дверей, и, как будто говоря о мелочах, протянула:

- Прямо с тенниса?

Дан пропустил ее слова мимо ушей. Он все еще был в легком кашемировом смокинге, небрежно - такой небрежности учатся годами - сидевшем на его широких плечах.

- Я приехал, как только получил телеграмму, - сказал он без каких-либо вступлений. - Как это случилось?

Касс мазала маслом свежеиспеченный круассан и торопливо рассказывала:

- У него случился удар. Вчера вечером, когда он спускался к ужину. Упал как бревно. И скатился по лестнице до самого низа. Когда Мозес подбежал, он был уже мертв.

Она откусила круассан.

Взгляд ярких, светлых, словно выписанных акварелью глаз действовал на нее подобно холодному душу, но она стиснула зубы, сдерживая дрожь, и подумала, что никакие фотографии в "Таун энд Кантри" не способны верно передать его внешность. Они не в силах полностью воспроизвести его стройность, рост, блеск глаз, глянцевый отлив тонких льняных волос, весь его облик греческого бога, его легендарное обаяние и привлекательность (он был смертельно опасен уже за сто шагов) или его репутацию, которая опережала его. Касс не опасалась его лишь в хорошей машине, которую он вел с безумной скоростью, а дорога целиком поглощала его внимание.

Дан прислушивался к ее голосу, присматривался к васильковым глазам. Касс была сама не своя сегодня утром. Ну, разумеется, подумал он снисходительно, когда человеку приходится зарабатывать себе на жизнь... Особенно если платить теперь будет он.